Педагогика Культуры

Общественный научно-просветительский журнал

 

Учение Вивекананды

Я не знаю другого такого блестящего ума и талантливого популяризатора Учений Востока, как Вивекананда. Ясно и просто излагал он великие Истины.

Елена Рерих. Письма.10.10.1954

Личность Свами – со всем ее обаянием и силой, отвагой, духовным влиянием, веселостью и неистовством – отчетливо проявляется в его работах и в записях его выступлений.

…Иногда одного-двух слов этой великой динамичной личности достаточно, чтобы ободрить впавшего в уныние или пробудить его к новой надежде и мужеству, когда все вокруг кажется мрачным, а обстоятельства непреодолимыми.

Из введения к книге «Учение Вивекананды». – Мн.: 2006.

 

Однажды утром, в начале сентября 1893 года, миссис Джордж У. Хейл выглянула в окно своего прекрасного дома на Диарборн-авеню в Чикаго и увидела сидящего на противоположной стороне улицы молодого человека восточной наружности, в тюрбане и индусском монашеском одеянии цвета охры.

К счастью, миссис Хейл были чужды условности. Она не вызвала полицию, чтобы чужестранца прогнали, и даже не послала слуг узнать, что ему нужно. Она заметила, что незнакомец небрит, а одежда его измята и грязна, но в то же время в нем чувствовалась некая царственность. Он сидел совершенно спокойный, задумчивый, безмятежный. Не похоже было, чтобы он сбился с пути. (И действительно, его состояние было прямо противоположным: он только что отдался на волю Бога). Вдруг миссис Хейл осенила весьма разумная догадка. Она вышла из дома, перешла улицу и вежливо обратилась к нему:

– Сэр, вы делегат Конгресса религий?

Ей ответили так же вежливо, на прекрасном английском языке. Незнакомец представился как Свами Вивекананда и сказал, что действительно прибыл в Чикаго, чтобы присутствовать на заседаниях конгресса, хотя официально не был его делегатом. Вообще-то он уже приезжал в Чикаго из Индии в середине июля, но, как оказалось, лишь для того, чтобы узнать о перенесении открытия конгресса на сентябрь. Деньги у него заканчивались, и кто-то подсказал ему, что в Бостоне можно прожить дешевле. Туда он отправился поездом, где познакомился с дамой, которая пригласила его остановиться в своем поместье с названием «Луга, овеянные ветром». С тех пор он проводил беседы в разных церковных и социальных группах, ему задавали много глупых вопросов о его стране, дети смеялись над его странной одеждой. Позавчера профессор Дж. Г. Райт, преподававший греческий в Гарвардском университете, купил ему обратный билет в Чикаго, заверив, что он будет желанным гостем конгресса, хотя и не имеет приглашения: «Требовать у вас удостоверение личности, Свами, все равно, что спрашивать у солнца, есть ли у него разрешение светить». Профессор также дал ему адрес комитета, который отвечал за делегатов конгресса, но этот адрес Вивекананда каким-то образом потерял по дороге в Чикаго. Он пытался расспрашивать прохожих, но, как на зло, вокзал находился в центре района, где говорили в основном по-немецки, и Свами никак не мог объяснить, что ему нужно. Тем временем приближалась ночь. Свами не знал, где и как можно воспользоваться городским справочником, и поэтому пребывал в полной растерянности, не представляя, как найти подходящую гостиницу. Ему показалось, что будет проще переночевать в большом пустом товарном вагоне, стоявшем на запасных путях. На следующее утро он проснулся голодный и помятый и, «чувствуя запах свежей воды», как он выразился, направился прямо к озеру Мичиган. Но богатые особняки на Лейк-Шор-Драйв оказались негостеприимными: он постучался в двери нескольких из них, но его отовсюду грубо прогоняли. В конце концов, поблуждав еще немного, он оказался здесь и решил никуда больше не идти, а сесть и положиться на Божий промысел. «И теперь, – закончил Вивекананда, – какое фантастическое спасение! Неисповедимы пути Господни!»

Должно быть, миссис Хейл от души смеялась, слушая все это; Вивекананда всегда с юмором рассказывал о своих приятных и неприятных приключениях, а его глубокие раскаты смеха были очень заразительны. В дом они вошли вместе; там Свами предложили умыться, побриться и позавтракать. Затем миссис Хейл проводила его в штаб-квартиру комитета, где позаботились о том, чтобы устроить Вивекананду вместе с другими делегатами конгресса, прибывшими с Востока.

Идея проведения в Чикаго Конгресса религий зародилась по крайней мере лет за пять до описываемого момента, в рамках основного проекта Всемирной выставки имени Колумба, которая должна была пройти в ознаменование 400-летия открытия Колумбом Америки. Выставка была призвана продемонстрировать материальный прогресс западной цивилизации, особенно в науке и технике. Тем не менее было решено представить все формы прогресса и провести конгрессы, посвященные таким разным темам как развитие женщины, общественная печать, медицина и хирургия, трезвый образ жизни, торговля и финансы, музыка, управленческие и законодательные реформы, экономическая наука и – как бы странно это ни звучало для нас сегодня – воскресный отдых. И поскольку, выражаясь официальным языком комитета, «вера в божественную силу оказывала, подобно солнцу, светоносное и плодотворное действие на интеллектуальное и нравственное развитие человека», было также запланировано проведение Конгресса религий.

Можно улыбнуться помпезности, но нельзя не согласиться с тем, что созыв такого конгресса явился историческим актом либерализма. Пожалуй, впервые в мировой истории представители всех основных религий собрались вместе и могли свободно говорить о своих верованиях. Парадоксально, но среди организаторов конгресса наиболее искренний либерализм проявляли агностики, поскольку они стремились единственно к поддержанию межрелигиозной терпимости. Рьяные христиане были не так беспристрастны, чего, собственно, и следовало ожидать. Вот слова католического священника: «Это неправда, что все религии одинаково хороши, но также неверно и то, что все религии, за исключением одной, плохи. Христианство будущего более справедливо, чем христианство прошлого, оно отведет каждой религии свое место по евангелической подготовке, которую Отцы церкви видят в преодолении язычества, и эта работа все еще не завершена». Иными словами, язычество в чем-то полезно как подготовка к христианству.

Но что действительно имело значение, так это то, что кардинал Гиббоне, глава американских католиков, принял приглашение быть председателем конгресса. Это было тем более ценно, что архиепископ Кентерберийский отказался присутствовать, заявив, что сам созыв подобного конгресса подразумевает равенство всех религий. Кроме христиан были представлены буддисты, индуисты, мусульмане, иудаисты, конфуцианцы, синтоисты, зороастрийцы и ряд более мелких сект и групп. Вивекананда, конечно, мог бы считаться членом индуистской делегации, но на самом деле, как мы увидим, он поддерживал нечто большее, чем какую-либо религиозную школу; он представлял древнюю индийскую доктрину универсальности духовной истины.

Когда утром 11 сентября состоялось открытие конгресса, Вивекананда – своим великолепным одеянием, желтым тюрбаном и красивым лицом цвета бронзы – сразу же привлек внимание, как одна из самых впечатляющих фигур среди сидящих на трибуне. На фотографиях поражают его крупные черты, в которых есть что-то львиное, – широкий сильный нос, полные выразительные губы, огромные темные горящие глаза. Тех, кто видел его, восхищало также величие его осанки. Хотя и могучего телосложения, Вивекананда был примерно среднего роста, однако всегда казался огромным. Говорили, что, несмотря на крупную фигуру, он двигался с естественной мужской грацией, «словно леопард», как выразилась одна дама. В Америке его часто принимали за какого-нибудь индийского принца или аристократа благодаря спокойной, но уверенной манере повелевать. Другие отмечали, что его лицо выражало «внутреннюю удовлетворенность»; казалось, он в любой момент мог привлечь внутренние резервы силы; а в его глазах был живой, приветливый блеск, говоривший о спокойной, радостной отрешенности духа. На всех производил впечатление его необыкновенно глубокий, красивый, звенящий голос, вибрации которого вызывали у слушателей таинственное душевное волнение. Несомненно, что удивительная реакция аудитории на первое выступление Вивекананды была связана именно с этим. Во время первого заседания конгресса в то утро пришла очередь Вивекананды выступать, но он извинился и попросил дать ему еще немного времени. Позднее, в письме своим индийским друзьям, он признался, что испытывал страх перед сценой. У всех остальных делегатов были подготовленные речи, а у него не было. Однако его нерешительность только усилила всеобщий интерес к нему.

Наконец во второй половине дня Вивекананда поднялся на трибуну. Своим глубоким голосом он начал: «Сестры и братья Америки», – и весь зал, сотни людей зааплодировали и бурно приветствовали его целых две минуты. И до его выступления аудитория была настроена весьма благожелательно; некоторых ораторов встречали восторженно, и всех – с подобающим уважением. Но ничего похожего на это проявление симпатии еще не было. Без сомнения, большинство присутствующих едва ли понимало, почему они были так сильно взволнованы. Вид и даже голос Вивекананды не могли вполне объяснить этого. Большие собрания обладают странной подсознательной телепатией, и зал, должно быть, осознавал, что перед ним был самый необычный из всех людей, человек, чьи слова точно выражают то, что он есть. Когда Вивекананда сказал: «Сестры и братья», он действительно имел в виду, что считает американских женщин и мужчин, сидящих перед ним, своими сестрами и братьями; избитый ораторский оборот стал истиной.

Как только ему позволили, Свами продолжил свою речь, которая была довольно короткой, призывала ко всеобщей терпимости и подчеркивала общую основу всех религий. Когда речь была закончена, снова последовали оглушительные аплодисменты. Дама, присутствовавшая при этом, позднее вспоминала: «Я видела, как множество женщин переступало через скамейки, чтобы приблизиться к нему, и сказала себе: "Ну, мой мальчик, если ты сумеешь выдержать такой натиск, ты действительно Бог!"» Такие атаки впоследствии стали частью повседневного распорядка жизни Вивекананды в Америке.

В следующие дни он произнес еще несколько речей, одна из которых содержала глубокое изложение сущности и идеалов индуизма. К моменту завершения работы конгресса Вивекананда был, вне всякого сомнения, его самым популярным оратором. Его засыпали приглашениями. Лекционное бюро предложило организовать для него тур, и он согласился.

В те дни, когда еще свежа была память о жизни первопроходцев, раздвигавших границы освоенных территорий Америки, не было необходимости выезжать далеко за пределы больших городов, чтобы оказаться в новом мире палаточных шоу. Выступления политиков, философов, писателей и даже великой Сары Бернар воспринимали, в той или иной степени, как цирковые номера. Даже сегодня звание «Свами» ассоциируется с чем-то вроде факира-фокусника, и большинство американцев совсем не знают о том, что те, кто по праву называет себя так, приняли официальные монашеские обеты, и что фактически этот титул столь же достоин уважения, как «отец» в католической церкви. Вивекананда называл себя «Свами» и поэтому в глазах публики был особого рода артистом развлекательного жанра; он мог надеяться на аплодисменты, но не мог рассчитывать на уважение к своей личной жизни. Ему пришлось столкнуться с самым назойливым общественным вниманием, самым грубым любопытством, гостеприимством щедрым, но безжалостным и чрезвычайно утомительным. Это истощило его и близкий ему человек, умерший около десяти лет назад.

Вивекананда был чрезвычайно предан <своему Учителю>, но не объявлял этого каждому встречному. И это было обдуманным решением. Рассказывая по возвращении в Индию о своей работе в Америке, он говорил: «Если я бы проповедовал личность самого Рамакришны, возможно, я обратил бы полмира, но такого рода обращение недолговечно. Я же вместо этого проповедовал принципы Рамакришны. Если люди примут принципы, они в конце концов примут и личность».

Во время проведения Конгресса религий Вивекананде было только тридцать лет; он родился в Калькутте 12 января 1863 года. Его семья носила фамилию Датта, а родители назвали его Нарендранатхом, или, коротко, Нареном. Будучи монахом, он странствовал по Индии под разными именами, а имя Вивекананда принял только накануне своего отплытия в Соединенные Штаты по предложению махараджи Кхетри, который вместе с махараджей Майсура оплатил расходы на его поездку. «Вивека» – это санскритское слово, обозначающее распознавание, точнее сказать, разграничение, в философском смысле, реального (Бог) и нереального (феномены, воспринимаемые нашими органами чувств). «Ананда» означает божественное блаженство или покой, достигаемый через просветление; суффикс «ананда» часто используется в различных именах, принимаемых монахами.

Когда Нарену было около шестнадцати лет, он начал посещать колледж в Калькутте. Красивый юноша атлетического сложения и необыкновенного ума, он также был прекрасным певцом и играл на нескольких музыкальных инструментах. Уже тогда он проявлял большие лидерские способности среди мальчиков своего возраста. Его преподаватели были уверены, что ему предначертано оставить значительный след в жизни.

В то время Калькутта была главным портом, через который в Индию проникали европейские идеи и культурные веяния, и ни один молодой индийский студент не мог избежать их влияния. Чтобы противостоять притязаниям христианского миссионерства, было создано движение, призванное модернизировать индуизм – покончить с древними ритуалами и вмешательством духовенства в светские дела, освободить женщин и отменить детские браки. Это движение называлось Брахмо самадж. Нарен присоединился к нему, но вскоре обнаружил, что цели Брахмо самаджа были поверхностны – они не удовлетворяли его духовные потребности. Он читал Юма, Герберта Спенсера, Джона Стюарта Милля и стал называть себя агностиком. Родители убеждали его жениться, но он отказался, чувствуя, что должен оставаться целомудренным и несвязанным, чтобы быть готовым посвятить себя душой и телом великому делу. Какому? Он еще точно не знал. Он все еще искал кого-то или что-то, во что бы мог поверить всем сердцем. Тем временем его мятежный и бесстрашный дух горел жаждой действия.

Так случилось, что родственник Нарена был почитателем Рамакришны, а один из преподавателей Нарена, профессор Хасти, входил в число тех немногих англичан, которым доводилось встречаться с Рамакришной. То, что эти двое рассказали о Рамакришне, возбудило любопытство Нарена. Затем, в ноябре 1881 года, его как-то пригласили петь в доме, где Рамакришна был гостем. Они недолго побеседовали, и Рамакришна пригласил молодого человека навестить его в храме богини Кали в Дакшинешваре, где он жил, на берегу Ганги в нескольких милях от Калькутты.

С самого начала личность Рамакришны заинтриговала и озадачила Нарена. Он никогда не встречал никого, похожего на этого строчного бородатого человека сорока с лишним лет, обладавшего невинной непосредственностью ребенка. Он выглядел так, словно пребывал в состоянии необыкновенного восторга; то и дело громко восклицал или пел, чтобы выразить свою радость, радость в Божественной Матери Кали, которая, очевидно, была для него живым присутствием. Речь Рамакришны была смесью философской утонченности и простых притч. Он говорил, слегка заикаясь, на диалекте своей родной бенгальской деревни и иногда употреблял просторечные словечки с непосредственностью крестьянина. К тому времени слава о нем распространилась, и многие известные бенгальцы были его постоянными посетителями, в том числе Кешабчандра Сен – лидер Брахмо самаджа. Кешаб любил Рамакришну и восхищался им, несмотря на свои собственные реформистские принципы. Рамакришна оставался ортодоксальным индусом, приверженцем обрядности, и заботы Кешаба о социальных проблемах казались ему забавной, неизбежно бесполезной игрой. Мир, согласно индусской поговорке, похож: на загнутый собачий хвост – разве его выпрямишь?

Нарен отправился в Дакшинешвару, одолеваемый противоречивыми чувствами: одна половина его стремилась к самоотдаче и преданности, а другая, образованная по-западному, была скептически настроена и нетерпима к суеверию. Когда Нарен с несколькими друзьями вошел в комнату Рамакришны, тот попросил Нарена спеть. Нарен спел. Необычайная сцена, последовавшая за этим, может быть лучше всего описана словами самого Вивекананды: «Ну вот, я спел песню, и вскоре он вдруг поднялся, взял меня за руку и вывел на северную веранду своей комнаты, закрыв за собой дверь. Она была заперта снаружи, так что мы остались одни. Я думал, что он намеревался дать мне несколько советов наедине. Но, к моему крайнему изумлению, из глаз его полились слезы радости – потоки слез, в то время как он держал меня за руку и говорил со мной неясно, как со старым другом. "Ах! – сказал он. – Ты пришел так поздно! Как ты мог быть таким недобрым, заставляя меня ждать так долго? Мои уши почти сгорели, слушая разговор мирских людей. О, как я стремился излить свое сердце тому, кто сумеет все понять – мой сокровенный опыт!" И продолжал в том же духе, прерывая свою речь рыданиями. Затем он сложил ладони вместе и торжественно обратился ко мне: "Господь, я знаю тебя! Ты – Нара, древний мудрец, воплощение Нараяны. Ты пришел на землю, чтобы облегчить страдания человечества..." И так далее.

Его поведение совершенно ошеломило меня. "Кто этот человек, которого я пришел навестить? – спросил я себя. – Должно быть, он бредит! Как же так, я – никто, сын Вишванатха Датты, а он осмеливается называть меня Нарой!" Но я молчал и позволил ему продолжить. Тогда он вернулся в свою комнату и принес для меня сладости: сахарные леденцы и масло. И стал кормить меня из рук. Я все твердил: "Пожалуйста, дайте мне, я хочу поделиться с друзьями", но это было бесполезно. Он не остановился до тех пор, пока я не съел все. Тогда он схватил меня за руку и сказал: "Обещай, что скоро придешь сюда снова, один!" Он был так настойчив, что я вынужден был сказать "да". Затем мы вернулись, чтобы присоединиться к моим друзьям».

Это, конечно, было серьезное психологическое испытание для восемнадцатилетнего интеллектуала из колледжа! Но интуиция Нарена была гораздо глубже его умствований. Он не мог выбросить Рамакришну из памяти, как какого-то чудака. Ибо если этот человек и был сумасшедшим, то даже в его безумии было что-то святое. Нарен чувствовал, что перед ним великий святой, и уже успел полюбить его.

Во время их второй встречи Рамакришна проявил себя совсем в ином качестве – как человек, наделенный сверхъестественной и пугающей силой. На этот раз Нарен застал его в комнате одного. Рамакришна с любовью приветствовал юношу и попросил сесть рядом с ним. Потом, как впоследствии описывал Нарен: «...бормоча что-то про себя и устремив свой взгляд на меня, он медленно приблизился ко мне... В мгновение ока он поставил свою правую ногу на мое тело. Это прикосновение дало мне совершенно новое переживание. Сидя с широко открытыми глазами, я увидел, как стены и все остальное в комнате закружилось, исчезая и превращаясь в ничто; вся Вселенная вместе с моей собственной личностью должна была вот-вот потеряться во всеобъемлющей, таинственной Пустоте! Я был ужасно напуган и думал, что нахожусь на пороге смерти, – ведь потеря индивидуальности означала для меня не что иное, как смерть. Я не мог владеть собой и закричал: "Что вы делаете со мной! У меня родители дома!" Услышав это, он громко рассмеялся. Поглаживая меня по груди, он сказал: "Ну ладно, на сегодня достаточно. Все придет в свое время". Удивительно было то, что как только он сказал это, все прекратилось. Я был снова самим собой. И все в комнате и за ее пределами было таким же, как раньше».

Своим прикосновением Рамакришна подвел Нарена к самой грани того сверхсознательного переживания, которое индусы называют самадхи. В самадхи всякое ощущение личности исчезает, и человек познает истинное Я – вечно пребывающую в нем Божественность. Божественность, будучи Единством, переживается как некая Пустота в противоположность многообразию предметов, которые составляют наше обычное чувственное сознание. В этой Пустоте личность утрачивается, а потеря личности неизбежно должна казаться смертью тем, кто к этому не готов.

Для Рамакришны, достигшего невообразимо высокого состояния духовного сознания, самадхи было ежедневным опытом, и сознание божественного присутствия никогда не покидало его. Вивекананда вспоминает: «Я подошел к нему и задал вопрос, который я задавал другим всю свою жизнь: "Вы верите в Бога?" – "Да", – ответил он. "Вы можете это доказать?" – "Да". – "Как?" – "Я вижу Его так же, как вижу тебя, только намного отчетливее". Это сразу же произвело на меня впечатление. Впервые я встретил человека, который осмелился сказать, что видит Бога, и что религия – это Реальность, которая воспринимается, ощущается намного интенсивнее, чем мы ощущаем мир».

После этого Нарен стал частым гостем в Дакшинешваре. Постепенно он оказался вовлеченным в круг молодых учеников – большинство из них были его ровесники, – которых Рамакришна готовил к монашеской жизни. Но Нарен нелегко поддавался этому влиянию. Он постоянно спрашивал себя, не объясняется ли сила Рамакришны гипнозом. Поначалу он отказался хоть как-то принимать участие в поклонении Кали, говоря, что это сущий предрассудок. И Рамакришне, по-видимому, нравились его сомнения. Бывало, он говорил: «Проверяй меня, как менялы проверяют монеты. Ты не должен мне верить до тех пор, пока тщательно меня не испытаешь». А сам, в свою очередь, проверял Нарена, неделями не обращая на него внимания, чтобы посмотреть, не перестанет ли тот посещать Дакшинешвару. И когда этого не случилось, Рамакришна обрадовался и поздравил Нарена с тем, что у него хватило внутренней силы. «Кто-нибудь другой, – сказал Рамакришна, – давно покинул бы меня».

Действительно, сомнение, свойственное темпераменту Нарена, было одним из его самых удивительных качеств. Мы все когда-либо испытывали сомнения, и то, что этот проницательный наблюдатель ничего не принимал на веру, должно послужить нам немалым утешением. Когда мы читаем о жизни Рамакришны и видим, как часто он даровал Нарену глубочайшие откровения, может даже показаться, что Нарен сомневался слишком много и слишком долго. Но мы должны помнить, что вера Нарена не была поверхностной. Его сомнения были велики, ибо он был способен глубоко верить. Для большинства из нас обращение в какую-нибудь веру не имеет далеко идущих последствий. Для Нарена «верить» означало быть совершенно преданным объекту своей веры. Неудивительно, что он колебался! Неудивительно, что его внутренние битвы были столь суровыми!

В 1885 году у Рамакришны развился рак горла. По мере того как становилось ясно, что Учитель не пробудет с ними долго, молодые ученики все больше и больше сближались. Нарен был их лидером вместе с другим юношей по имени Ракхал, который позднее стал Свами Брахманандой. Однажды, когда Рамакришна лежал в последней стадии болезни, Нарен медитировал в комнате внизу. Внезапно он утратил внешнее сознание и вошел в самадхи. На какой-то миг его охватил ужас, и он выкрикнул: «Где мое тело?» Один из учеников подумал, что Нарен, должно быть, умирает, и побежал наверх сообщить об этом Учителю. «Оставьте его как есть на некоторое время, – с улыбкой сказал Рамакришна. – Он достаточно долго упрашивал меня дать ему этот опыт». Прошло немало времени, прежде чем Нарен вошел в комнату Рамакришны, переполненный радостью и покоем. «Теперь Мать показала тебе все, – сказал ему Рамакришна. – Но ключ я оставлю у себя. Когда ты завершишь работу Матери, ты вновь обретешь сокровище». Это был один из немногих случаев, когда Рамакришна давал ясно понять, что он предопределил Нарену миссию учить в миру.

15 августа 1886 года Рамакришна произнес имя Кали чистым звенящим голосом и перешел в конечное самадхи. В полдень следующего дня доктор объявил о его кончине.

Юноши чувствовали, что должны держаться вместе, и один из почитателей нашел для них дом в Баранагоре, примерно на полпути между Калькуттой и Дакшинешваром, который они могли использовать как монастырь. Это был старый обветшалый дом, под полом которого жили кобры. Его можно было арендовать дешево, потому что предполагалось, что в нем водятся привидения. Там на алтаре они установили урну с прахом Рамакришны и поклонялись ему каждый день. Вдохновляемые Нареном, они решили отречься от мира и позднее приняли монашеский обет, как предписывалось традицией.

Их было только пятнадцать. У них почти не было денег и было всего несколько друзей. Иногда они обходились вообще без еды, а временами жили только на вареном рисе, соли и горьких травах. У каждого из них было только по две набедренные повязки. Впрочем, совместно они владели одним комплектом одежды – его надевал тот, кому нужно было выйти в город. Спали они на полу, на соломенных рогожах. И все же они непрестанно шутили и смеялись, пели гимны и устраивали жаркие философские дискуссии, и молчали только тогда, когда медитировали. Они все время чувствовали присутствие Рамакришны, но относились к нему отнюдь не с благоговением и печалью, а подчас даже шутили над ним. Один посетитель рассказывал, как Нарен копировал Рамакришну, входящего в экстаз, а все остальные хохотали до упаду.

Но постепенно юношей стало все больше тянуть к жизни странствующих монахов. С посохом и чашей для подаяния они обошли всю Индию, посещая храмы и места паломничества, проповедуя, прося милостыню, целые месяцы медитируя в уединенных хижинах. Иногда их принимали раджи или богатые почитатели; намного чаще они разделяли пищу бедняков.

Этот опыт был особенно ценным для Нарена. В течение 1890–1893 годов он обрел непосредственное знание о голоде, бедности, благородстве Индии, а также и духовную мудрость, с которой ему предстояло отправиться на Запад. Путешествуя по стране, он достиг мыса Коморин, и там ему было видение. Он увидел, что Индия имеет свою миссию в современном мире как сила для духовного возрождения; он также видел, что эта сила не может быть действенной, пока социальные условия Индии не будут радикально улучшены. Необходимо найти средства для школ и больниц, необходимо собрать и организовать тысячи учителей, врачей и работников. Именно тогда он и решил отправиться в Соединенные Штаты в поисках помощи. И это решение позднее реализовалось – когда Рамнада посоветовал ему отправиться на только что объявленный Конгресс религий в Чикаго. Таким образом, конкретная возможность совпала с намерениями Нарена. В конце мая 1893 года он отплыл из Бомбея через Гонконг и Японию в Ванкувер, а оттуда отправился поездом в Чикаго.

После закрытия Конгресса религий Вивекананда почти два полных года читал лекции на востоке и в центральной части Соединенных Штатов, выступая, в основном, в Чикаго, Детройте, Бостоне и Нью-Йорке. К весне 1895 года он был совершенно измотан и здоровье его пошатнулось, но, по своему обыкновению, он не придавал этому значения. «Вы когда-нибудь бываете серьезным, Свамиджи?» – как-то спросили его, возможно, с долей упрека. «О да, – ответил он, – когда у меня болит живот». Он видел забавную сторону даже в тех многочисленных чудаках и целителях, которые безжалостно докучали ему, надеясь, что отблеск его славы падет и на них. В своих письмах он в шутливом тоне упоминает о «секте миссис Верпул» и о каком-то «ментальном целителе метафизико-химико-физико-религиозного неизвестно чего».

В то же время он встречался с гораздо более серьезными людьми – агностиком Робертом Индгерсолом, изобретателем Николой Теслой, певицей мадам Кальве – и произвел на них сильное впечатление. И, что самое важное, он привлек несколько учеников, чей интерес и энтузиазм не были временными – они были готовы посвятить всю свою жизнь практике его учения. В июне 1895 года Вивекананду вместе с двенадцатью учениками пригласили переехать в дом в Саузенд-Айленд-парк на реке Сент-Лоренс. Здесь почти два месяца он в непринужденной обстановке обучал их, как Рамакришна когда-то обучал его самого и его собратьев-учеников. Никто из приверженцев Вивекананды не забудет этого времени, и для него самого это тоже, наверняка, был самый счастливый период его первой поездки в Америку.

В августе Вивекананда отплыл в Европу, посетил Францию и Англию и возвратился в Нью-Йорк в декабре. Именно тогда, по настоятельной просьбе своих последователей, он основал первое из обществ веданты в Америке – Нью-Йоркское общество веданты [1]. В это же время он получил два предложения: возглавить кафедру восточной философии в Гарвардском университете и занять аналогичный пост в Колумбийском университете. Вивекананда отклонил оба предложения, сказав, что, будучи странствующим монахом, не может заниматься подобной работой. В любом случае, он стремился вернуться в Индию. В апреле он отплыл в Англию, что стало первым этапом его возвращения домой.

Из Англии Вивекананда взял с собой двух самых преданных и энергичных учеников: капитана Севьера вместе с миссис Севьер, а также Дж. Дж. Гудвина, англичанина, с которым он впервые познакомился в Америке и который стал записывать его лекции и учения. Позднее за ним в Индию последовала ирландка Маргарет Нобль, ставшая сестрой Ниведитой и посвятившая остаток своей жизни образованию индийских женщин и делу независимости Индии. Все они, кроме миссис Севьер, жили в Индии до самой смерти.

Вивекананда прибыл на Цейлон в середине января 1897 года. Отсюда его дорога в Калькутту превратилась в триумфальное шествие. Соотечественники следили за отчетами о его лекциях в Америке по газетам. Возможно, успех Вивекананды подчас преувеличивали, но совершенно справедливо рассматривали его визит на Запад как символическую победу, значительно превышающую по своим масштабам то количество денег, которое он собрал для своего дела, или то число учеников, которых он нашел. Действительно, можно утверждать, что ни один индус до Вивекананды не заставил американцев и англичан принять себя в таком качестве – не как раболепного союзника, не как открытого противника, но как искреннего доброжелателя и друга, равно готового учить и учиться, просить помощи и предлагать ее. Кто еще мог так беспристрастно, как он, встать между Востоком и Западом, превознося достоинства и порицая недостатки обеих культур? Кто еще мог воплотить в себе молодую Индию девяностых в синтезе с древней Индией Вед? Кто еще мог выступить борцом с нищетой и угнетением в Индии и в тоже время искренне восхвалять американский идеализм и британскую целеустремленность? Таково было величие Вивекананды.

Но среди всех этих похвал Вивекананда никогда не забывал, что он ученик Рамакришны, равный своим собратьям-монахам. 1 мая 1897 года он созвал собрание всех учеников Рамакришны – и тех, кто принял монашеский обет, и тех, кто жил в миру, – чтобы поставить их деятельность на организационную основу. Он предложил им объединить образовательную, филантропическую и религиозную деятельность, и таким образом было положено начало Миссии Рамакришны и матха, или монастыря, Рамакришны. Миссия незамедлительно приступила к работе, приняв участие в борьбе с голодом и чумой, открыв свои первые больницы и школы. Брахмананда был избран президентом Миссии, и Вивекананда передал ему все деньги, собранные им в Америке и Европе. Сделав это, он был вынужден попросить несколько пенни, чтобы на пароме переправиться через Гангу. Впредь, согласно его собственному наставлению, он жил так же бедно, как и его собратья-монахи.

Несколько позже матх был освящен в Белуре, располагавшемся неподалеку от храма в Дакшинешваре, вниз по течению реки, на противоположной стороне Ганги. Матх в Белуре до сих пор остается главным монастырем Ордена Рамакришны, который сегодня имеет около ста действующих центров в различных частях Индии и в соседних странах. Эти центры предназначены для созерцательной жизни или общественного служения, или для того и другого одновременно. У Миссии Рамакришны есть свои больницы и клиники, колледжи и средние школы, промышленные и сельскохозяйственные училища, библиотеки и издательства. Всем этим руководят монахи Ордена.

В июне 1899 года Вивекананда во второй раз отправился на Запад, взяв с собой Ниведиту и Свами Турьянанду, одного из своих братьев-монахов. На этот раз он следовал через Европу и Англию, но следующий год провел в основном в Америке. Он побывал в Калифорнии и оставил Турьянанду заниматься с учениками в Сан-Франциско. Вивекананда хотел основать ряд центров веданты на Западе. На сегодняшний день существует десять центров в Соединенных Штатах Америки и по одному в Аргентине, Англии и Франции.

Ко времени своего возвращения в Индию Вивекананда был очень болен и сам говорил, что жить ему осталось недолго. Несмотря на это, он был счастлив и спокоен и, казалось, рад был освободиться от той мятежной энергии, которая руководила им в молодые годы. Теперь он стремился только к тишине созерцания. Перед самым отъездом из Америки он написал прекрасное и удивительно откровенное письмо другу: «Я рад, что был рожден, что так страдал, рад, что совершал ошибки, и рад обрести покой. Падет ли мое тело и освободит меня, или я обрету свободу в этом теле, но прежнего человека уже нет, он ушел навсегда, чтобы уже никогда не вернуться! За моей работой было честолюбие, за любовью – моя личность, за чистотой – страх. Теперь все это исчезает, и я плыву по течению».

Некоторые говорят, что уход Вивекананды из этой жизни, произошедший 4 июля 1902 года в Белур-матхе, выглядел как заранее продуманный акт. За несколько месяцев до этого Вивекананда постепенно снимал с себя всевозможные обязанности и готовил преемников. Здоровье его улучшилось. В день смерти он с удовольствием пообедал, беседовал о философии и совершил двухмильную прогулку. Вечером он вошел в состояние глубокой медитации, и его сердце перестало биться. В течение нескольких часов его пытались пробудить. Но, по-видимому, работа его была завершена, и Рамакришна вернул ему ключ от сокровища...

Лучше всего знакомиться с Вивеканандой, читая не о нем, но читая его. Личность Свами – со всем ее обаянием и силой, отвагой, духовным влиянием, веселостью и неистовством – отчетливо проявляется в его работах и в записях его выступлений.

При чтении трудов Вивекананды всегда следует помнить, что «глупая последовательность – это демон маленьких умов». Эмерсон, написавший эти слова в эссе об уверенности в себе, противопоставлял «маленьким умам» великие умы Иисуса, Сократа и других. Несомненно, Эмерсон причислил бы к этому списку и Вивекананду, если бы они могли встретиться и узнать друг друга. Но Эмерсон умер в 1882 году.

Вивекананда менее всего заботился о формальной логике. Он почти всегда импровизировал, вдохновляемый конкретными обстоятельствами, исходя из того, кто были его слушатели, реагируя на то, что стояло за тем или иным вопросом. Ему было в высшей степени безразлично, если его слова сегодня, казалось, противоречили сказанному вчера – такова была его природа. Будучи просветленным, он знал, что истина заключается не в последовательности фраз. Она – в самом говорящем. Если то, что он есть, истинно, тогда слова не важны. В этом смысле Вивекананда не мог себе противоречить.

Вивекананда был не только великим Учителем, несущим весть всему человечеству; он также был великим индийцем, патриотом и вдохновителем своих соотечественников вплоть до нынешнего поколения. Но ошибочно считать его политической фигурой даже в самом лучшем смысле этого слова. От начала и до конца он оставался юношей, посвятившим свою жизнь Рамакришне. В действительности его миссия была духовной, не политической и даже не социальной.

Политика Ордена Рамакришны всегда оставалась верной замыслу Вивекананды. В начале двадцатых годов, когда борьба Индии с Англией достигла своего накала, Орден резко критиковали за то, что его членам не разрешалось принимать участие в Движении гражданского неповиновения, руководимом Ганди. Но сам Ганди никогда не присоединялся к этой критике. Он прекрасно понимал, что религиозная организация, поддерживающая политическое движение – каким бы благородным и справедливым оно ни было, – может только скомпрометировать себя духовно и таким образом потерять тот авторитет, который оправдывает ее существование в человеческом сообществе. В 1921 году Ганди приехал в Белур-матх на юбилей Вивекананды, трогательно почтив его память. Ганди сказал, что труды Свами научили его любить Индию еще больше. С чувством благоговения он посетил комнату с окнами на Гангу, в которой Вивекананда провел последние месяцы своей жизни.

Вы и сегодня можете посетить эту комнату; она до сих пор сохраняется в точности такой, какой была, когда Вивекананда покинул ее. Но она не похожа на музей и даже не выглядит нежилой. Рядом с ней находится комната, которую занимает президент Ордена Рамакришны. Так они и существуют бок о бок – видимый человеческий авторитет и невидимое вдохновляющее присутствие. Вивекананда все еще присутствует в жизни матха в Белуре и является таким же участником повседневных дел монастыря, как любой из монахов.

Кристофер Ишервуд

июнь 1960 г.

______________________________

[1] Веданта – недуалистическая философия, изложенная в Ведах, наиболее древних писаниях индусов. То, что Вивекананда не назвал организацию «Общество Рамакришны», безусловно, соответствует его общим убеждениям, упоминавшимся выше. – Прим. англ. сост.

 

Источник: Учение Вивекананды / Пер. с англ. Т. Штыковой, О. Штыковой, С. Штыковой. – Минск: «Звезды Гор», 2006. – 300 с.