Общественный научно-просветительский журнал

Педагогика Культуры

ЖУРНАЛ

Педагогика Культуры

Фролов Виктор Васильевич,

доктор философских наук,

профессор кафедры гуманитарных и социальных дисциплин

Технологического университета имени дважды Героя Советского Союза,

летчика-космонавта А.А. Леонова, г. Королёв Московской области.

Тема любви в поэзии философа Владимира Соловьева

Заранее над смертью торжествуя
И цепь времен любовью одолев,
Подруга вечная, тебя не назову я,
Но ты почуешь трепетный напев…

Вл.Соловьев. «Три свидания»

28 января 2023 года исполнилось 170 лет со дня рождения выдающегося русского философа, публициста и поэта  В.С.Соловьева. Этой знаменательной дате посвящается настоящая  публикация. В  36-м номере  журнала «Педагогика Культы» автором этих строк  была опубликована статья «Нравственная философия В.С.Соловьева: потребность в любви» в которой были показаны его представления о нравственности. Размещаемый ниже материал идейно и содержательно является продолжением названной статьи. Настоящая публикация связана с историей любви Владимира Соловьева  – человека, философа и поэта. Предлагаемая  тема как нельзя лучше раскрывает его нравственные представления, ибо, как считал мыслитель, любовь есть «завершительное выражение всех требований нравственности» [1, 57]

 

Миры видимый и невидимый

Писать  о Соловьеве не просто,  так как жизнь и творчество выдающего мыслителя полны загадочных явлений, которые трудно объяснить с обычной  точки зрения. Соловьев чувствовал и понимал, что существуют два мира – земной, видимый  и мир иной, невидимый. Поэтому он предстает перед нами и как человек земной,  и как человек не от мира сего, духом своим живущий в иной реальности. В то же время эти две реальности в его сердце объединялись в целостный поток жизни.  Попытка взглянуть на пути духовных исканий Соловьева тем и интересна, что соприкосновение с его  размышлениями и  переживаниями приоткрывает двери в какой-то иной мир – пространство духовной реальности, которая находится за границами нашего восприятия и в то же время зачастую оказывает на нас  влияние. Духовные искания самого  Соловьева как человека земного, его  прорывы в иную реальность, проявлением которой для него были  добро, красота и любовь, важны для современного человека  как пример преданности  высоким нравственным идеалам.

 

Образ Софии

Настоящие заметки являются  введением к публикации в нашем журнале поэмы Соловьева  «Три свидания». Эта поэма –  явление уникальное как в поэтическом, так и в содержательном отношениях. Философ делится с читателями самым сокровенным, что случалось в его жизни – виде́нием ему Софии, образ которой  проходит сквозь все творчество  Соловьева. В своей поэме он  привносит  романтический мотив переживания виде́ния  Софии – Вечного Женского Начала. «София, – пишет Соловьев, – есть тело Божие, материя Божества, проникнутая началом божественного единства" [2, 230]. 

Обратимся для разъяснения этой мысли к исследователю творчества Соловьева русскому философу А.Ф.Лосеву. «София у Вл. Соловьева, – отмечает  ученый, – это основной и центральный образ, или идея, всего его философствования» [3, 230]. В то же время София для Соловьева является предметом любовных переживаний. Об этом читаем у Лосева: «София впервые переживается как возлюбленная, как вечная подруга, как существующая в бесконечности и как предмет интимного стремления философа» [3, 235]. И еще: «Образ Софии  был близок для него потому, что  к нему он испытывал  какие-то интимно-человеческие чувства» [3, 246].

 

Три свидания

Соловьев проявлял свою творческую индивидуальность не только в философских работах, но и в поэтическом творчестве. В  его поэзии отражалось  философское миропонимание мыслителя, стержень которого составляли общечеловеческие ценности – добро, красота и любовь. Как поэт Соловьев оставил свой след в литературе, прежде всего, своей поэмой «Три свидания», которую содержательно дополняют стихотворения: «Вся  в лазури сегодня явилась», «У царицы моей есть высокий дворец», «Близко, далеко, не здесь, и не там» и другие.  Главным мотивом его поэтического творчества была тема любви к его «Вечной подруге» – Софии. 

Счастье всей жизни Соловьева составило виде́ние ему Софии, которое  посетило Соловьева  три раза. Собственно об этом он и делится с нами в поэме «Три свидания», написанной в 1898 году. Первый раз  видение Софии открылось ему в 1862 году, когда Соловьеву  было всего 9 лет. Он, находясь в храме, был поражен этим своим состоянием. Тем более, что это событие было как-то связано с первой влюбленностью Соловьева в девочку, которая, однако,  обращала на него внимание меньше, чем на другого мальчика. Конечно, Володя Соловьев от этого глубоко страдал. В своем детском дневнике по этому поводу он написал: «Не спал всю ночь, поздно встал и с трудом натягивал носки …» [2, 21]. Однако судьба в скором времени  развеяла все его переживания. Ему явилась София. Приводим слова самого поэта.

Пронизана лазурью золотистой,

В руке держа цветок нездешних стран,

Стояла ты с улыбкою лучистой,

Кивнула мне и скрылася в туман.

 

Второй раз это произошло в 1875 году в Лондоне. Соловьев, находясь в научной командировке, занимался в библиотеке Британского музея. Там он работал над древними источниками по Восточной философии и знакомился с темой Софии. Но чудо – Соловьев снова увидел  Софию!

Я ей сказал: «Твоё лицо явилось,

Но всю тебя хочу я увидать.

Чем для ребенка ты не поскупилась,

В том – юноше нельзя же отказать!

 

Наконец, третий раз София явилась Соловьеву в том же году в  Египте, недалеко от Каира, куда философ совершенно неожиданно  приехал, прислушиваясь к голосу своего  сердца. Здесь с ним вообще произошла какая-то странная история. Он планировал посетить Фиваиды (бывшие египетские Фивы), находящиеся в двухстах километрах от Каира. Но ему  что-то помешало это сделать, и он оказался в пустыне. «Бог весть куда, без денег, без припасов…», – описывает он в поэме  свой поход. Одет Соловьев был, как горожанин: обычное пальто, фрак, цилиндр. Все это не делало его путешествие по Сахаре  удобным. Между тем в пустыне днем было  жарко. Когда наступила ночь, завыли шакалы,  Соловьев стал замерзать. «Шакал-то что!  Вот холодно ужасно…», – вспоминает философ. Да еще, к несчастью, его захватили бедуины. Правда, посоветовавшись,  они  его отпустили.

Подальше отвели, преблагородно

Мне руки развязали – и ушли.

 

В итоге, Соловьев оказался один на один с пустыней. Лежа на песке, он задремал.

И на рассвете пришло видение его «Вечной подруги» – Софии.

«О лучезарная! Тобой я не обманут: Я всю тебя в пустыне увидал…», – описывает свое впечатление  Соловьев. Иными словами, философ не только размышлял о Софии, но испытывал к ней самые светлые и высокие романтические чувства.

Однако более я не стану занимать внимание читателя своими  рассуждениями, а передам слово самому поэту.

 

Поэма Владимира Соловьева «Три свидания»

Заранее над смертью торжествуя

И цепь времен любовью одолев,

Подруга вечная, тебя не назову я,

Но ты почуешь трепетный напев…

 

Не веруя обманчивому миру,

Под грубою корою вещества

Я осязал нетленную порфиру

И узнавал сиянье Божества…

 

Не трижды ль ты далась живому взгляду –

Не мысленным движением, о нет! –

В предвестие, иль в помощь, иль в награду

На зов души твой образ был ответ.

 

1

И в первый раз,– о, как давно то было! –

Тому минуло тридцать шесть годов,

Как детская душа нежданно ощутила

Тоску любви с тревогой смутных снов.

 

Мне девять лет, она[1]… ей – девять тоже.

«Был майский день в Москве», как молвил Фет.

Признался я. Молчание. О, боже!

Соперник есть. А! он мне даст ответ.

 

Дуэль, дуэль! Обедня в Вознесенье.

Душа кипит в потоке страстных мук.

Житейское… отложим… попеченье

Тянулся, замирал и замер звук.

 

Алтарь открыт… Но где ж священник, дьякон?

И где толпа молящихся людей?

Страстей поток,– бесследно вдруг иссяк он.

Лазурь кругом, лазурь в душе моей.

 

Пронизана лазурью золотистой,

В руке держа цветок нездешних стран,

Стояла ты с улыбкою лучистой,

Кивнула мне и скрылася в туман.

 

И детская любовь чужой мне стала,

Душа моя – к житейскому слепа…

И немка-бонна грустно повторяла:

«Володинька – ах! слишком он глупà!»

 

2

Прошли года. Доцентом и магистром

Я мчуся за границу в первый раз.

Берлин, Ганновер, Кёльн – в движенье быстром

Мелькнули вдруг и скрылися из глаз.

 

Не света центр, Париж, не край испанский,

Не яркий блеск восточной пестроты –

Моей мечтою был Музей Британский,

И он не обманул моей мечты.

 

Забуду ль вас, блаженные полгода?

Не призраки минутной красоты,

Не быт людей, не страсти, не природа –

Всей, всей душой одна владела ты.

 

Пусть там снуют людские мириады

Под грохот огнедышащих машин,

Пусть зиждутся бездушные громады, –

Святая тишина, я здесь один.

 

Ну, разумеется, cum grano salis![2]

Я одинок был, но не мизантроп;

В уединении и люди попадались,

Из коих мне теперь назвать кого б?

 

Жаль, в свой размер вложить я не сумею

Их имена, не чуждые молвы…

Скажу: два-три британских чудодея

Да два иль три доцента из Москвы.

 

Всё ж больше я один в читальном зале;

И верьте иль не верьте – видит Бог,

Что тайные мне силы выбирали

Всё, что о ней читать я только мог.

 

Когда же прихоти греховные внушали

Мне книгу взять «из оперы другой» –

Такие тут истории бывали,

Что я в смущенье уходил домой.

 

И вот однажды – к осени то было –

Я ей сказал: «О Божества расцвет!

Ты здесь, я чую,– что же не явила

Себя глазам моим ты с детских лет?»

 

И только я помыслил это слово –

Вдруг золотой лазурью все полнȯ,

И предо мной она сияет снова –

Одно ее лицо – оно одно.

 

И то мгновенье долгим счастьем стало,

К земным делам опять душа слепа,

И если речь «серьезный» слух встречала,

Она была невнятна и глупа.

 

3         

Я ей сказал: «Твоё лицо явилось,

Но всю тебя хочу я увидать.

Чем для ребенка ты не поскупилась,

В том – юноше нельзя же отказать!»

 

«В Египте будь!» – внутри раздался голос.

В Париж! – и к югу пар меня несет.

С рассудком чувство даже не боролось:

Рассудок промолчал, как идиот.

 

На Льȯн, Турин, Пьяченцу и Анкону,

На Фермо, Бари, Брѝндизи – и вот

По синему трепещущему лону

Уж мчит меня британский пароход.

 

Кредит и кров мне предложил в Каире

Отель «Аббат», – его уж нет, увы!

Уютный, скромный, лучший в целом мире…

Там были русские, и даже из Москвы.

 

Всех тешил генерал – десятый номер, –

Кавказскую он помнил старину…

Его назвать не грех – давно он помер,

И лихом я его не помяну.

 

То Ростислав Фаддеев был известный,

В отставке воин и владел пером.

Назвать кокотку иль собор поместный –

Ресурсов тьма была сокрыта в нём.

 

Мы дважды в день сходились за табльдотом;

Он весело и много говорил,

Не лез в карман за скользким анекдотом

И философствовал по мере сил.

 

Я ждал меж тем заветного свиданья,

И вот однажды, в тихий час ночной,

Как ветерка прохладное дыханье:

«В пустыне я – иди туда за мной».

 

Идти пешком (из Лондона в Сахару

Не возят даром молодых людей, –

В моем кармане – хоть кататься шару,

И я живу в кредит уж много дней).

 

Бог весть куда, без денег, без припасов,

И я в один прекрасный день пошёл –

Как дядя Влас, что написал Некрасов.

(Ну, как-никак, а рифму я нашёл).

 

Смеялась, верно, ты, как средь пустыни

В цилиндре высочайшем и в пальто,

За чёрта принятый, в здоровом бедуине

Я дрожь испуга вызвал и за то

 

Чуть не убит,– как шумно, по-арабски

Совет держали шейхи двух родов,

Что делать им со мной, как после рабски

Скрутили руки и без лишних слов

 

Подальше отвели, преблагородно

Мне руки развязали – и ушли.

Смеюсь с тобой: богам и людям сродно

Смеяться бедам, раз они прошли.

 

Тем временем немая ночь на землю

Спустилась прямо, без обиняков.

Кругом лишь тишину одну я внемлю

Да вижу мрак средь звёздных огоньков.

 

Прилегши наземь, я глядел и слушал…

Довольно гнусно вдруг завыл шакал;

В своих мечтах меня он, верно, кушал,

А на него и палки я не взял.

 

Шакал-то чтȯ! Вот холодно ужасно…

Должно быть, нуль,– а жарко было днём…

Сверкают звезды беспощадно ясно;

И блеск, и холод – во вражде со сном.

 

И долго я лежал в дремоте жуткой,

И вот повеяло: «Усни, мой бедный друг!»

И я уснул; когда ж проснулся чутко –

Дышали розами земля и неба круг.

 

И в пурпуре небесного блистанья

Очами, полными лазурного огня,

Глядела ты, как первое сиянье

Всемирного и творческого дня.

 

Что есть, что было, что грядет вовеки –

Всё обнял тут один недвижный взор…

Синеют подо мной моря и реки,

И дальний лес, и выси снежных гор.

 

Всё видел я, и всё одно лишь было –

Один лишь образ женской красоты…

Безмерное в его размер входило, –

Передо мной, во мне – одна лишь ты.

 

О лучезарная! тобой я не обманут:

Я всю тебя в пустыне увидал…

В моей душе те розы не завянут,

Куда бы ни умчал житейский вал.

 

Один лишь миг! Видение сокрылось –

И солнца шар всходил на небосклон.

В пустыне тишина. Душа молилась,

И не смолкал в ней благовестный звон.

 

Дух бодр! Но все ж не ел я двое суток,

И начинал тускнеть мой высший взгляд.

Увы! как ты ни будь душою чуток,

А голод ведь не тётка, говорят.

 

На запад солнца путь держал я к Нилу

И вечером пришел домой в Каир.

Улыбки розовой душа следы хранила,

На сапогах – виднелось много дыр.

 

Со стороны всё было очень глупо

(Я факты рассказал, виденье скрыв).

В молчанье генерал, поевши супа,

Так начал важно, взор в меня вперив:

 

«Конечно, ум дает права на глупость,

Но лучше сим не злоупотреблять:

Не мастерица ведь людская тупость

Виды безумья точно различать.

 

А потому, коль вам прослыть обидно

Помешанным иль просто дураком, –

Об этом происшествии постыдном

Не говорите больше ни при ком».

 

И много он острил, а предо мною

Уже лучился голубой туман

И, побежден таинственной красою,

Вдаль уходил житейский океан.

 

*   *   *

Ещё невольник суетному миру,

Под грубою корою вещества

Так я прозрел нетленную порфиру

И ощутил сиянье Божества.

 

Предчувствием над смертью торжествуя

И цепь времен мечтою одолев,

Подруга вечная, тебя не назову я,

А ты прости нетвердый мой напев!

(26-29 сентября 1898)

 

Примечание Вл. Соловьева. «Осенний вечер и глухой лес внушили мне воспроизвести в шутливых стихах самое значительное из того, что до сих пор случилось со мною в жизни. Два дня воспоминания и созвучия неудержимо поднимались в моем сознании, и на третий день была готова эта маленькая автобиография, которая понравилась некоторым поэтам и некоторым дамам». [3, 132]

 

Литература

1. Соловьев В.С. Сочинения в 2 т. Т. I / Сост., общ. ред. и вступ. ст. А.Ф.Лосева и А.В.Гулыги; Примеч. С.Л.Кравца и др. – М.: Мысль, 1988. 892 с.

2. Лосев А.Ф. Владимир  Соловьев и его время / Послесл. А.Тахо-Годи. М.: Прогресс, 1990. 720 с. URL: https://predanie.ru/book/122092-vladimir-solovev-i-ego-vremya/#/toc1

3. Соловьев В.С. Стихотворения и шуточные пьесы. Л.: Советский писатель, 1974. 350 с. URL:  https://imwerden.de/pdf/solovjev_stikhotvoreniya_i_shutochnye_pjesy_1974_text.pdf

 


[1] «Она» этой строфы была простою маленькой барышней и не имеет ничего общего с тою «ты», к которой обращено вступление. – Примеч. Вл.Соловьева

[2] Здесь: с иронией (лат.)

 


Педагогика Культуры № 37 (2023)

Метки: Рубрика: Выдающиеся соотечественники, Фролов В.В. , Фролов В.В.– Цикл очерков

Печать E-mail

Просмотров: 682